Сначала культурно. Одну штучку. Потом вторую. Потом уже двумя руками. Сидишь на чердаке, как крыса в царстве припасов, жуешь, счастливый. Минут через двадцать я сожрал, наверное, полмешка. Пить, естественно, захотелось адски.

Спускаюсь вниз, нахожу ковш, набираю воды из ведра и пью. Потом еще Потом еще И вот тут началась магия, в рот мне ноги...

Сначала живот просто стал плотным. Не болел, а именно вот набился. Как будто внутри меня кто-то надул маленький батут Я походил по комнате, подумал, что сейчас пройдет. Потом лег. Потом сел. Потом снова встал. Через полчаса я уже ходил по избе, выставив пузо вперед, как беременный прапорщик.

А потом оно начало жить.

Не бурлить даже. Бурление - это когда там что-то человеческое. А тут внутри будто кто-то переставлял мебель. Тяжелую. Дубовую. С матоами. Я попытался пукнуть.

Ничего.

Точнее, организм сообщил: “Да, запрос получен, идет обработка” и завис....Я напрягся еще раз. Ноль. Только живот стал еще больше, а где-то внутри, по ощущениям, яблоки собрались в профсоюз и выдвинули требования.

Через час пришла бабка. Я лежал на боку, держался за живот и дышал как старый мопс.

-Ты чего?

Я сказал, что умираю.

Бабка, как человек деревенский, к детской смерти относилась спокойно, но осторожно. Потрогала лоб, посмотрела язык, спросила, ел ли я чего. Я, конечно, соврал, что нет. Потому что уже понимал: полмешка сушеных яблок - это не перекус, это уголовное дело.

Но живот выдал меня сам.

Он издал такой звук, будто в сарай закрыли железную дверь.

Бабка прищурилась.

-Че сожрал?

Я заплакал...

Дальше события развивались стремительно. Меня напоили чем-то теплым, горьким и пахнущим так, будто в кружке утопили бабкин веник. Потом гладили живот по часовой стрелке. Потом против часовой. Потом дед сказал, что против часовой нельзя, потому что “заворот будет”, хотя я до сих пор не знаю, что он имел в виду, но звучало убедительно.

К вечеря я уже был похож на удава, проглотившего школьный глобус.

Каждые десять минут бабка спрашивала: - ну что?

А что “что”? Хули, заперто. Граница на замке, таможня не дает добро.

Дед в какой-то момент сказал: надо клизму. По лицам взрослых понял: сейчас в мою биографию войдёт событие, после которого прежним я уже не буду. Бабка достала из шкафа резиновую ебалу цвета старого сапога. Дед деловито сказал: -Воды теплой надоть.

Я понял, что смерть - не самый плохой вариант. В панике я хотел убежать, но с таким животом быстро не бегают. Я добрался до сеней, потом до крыльца, потом до двора, где меня скрутило так, что я схватился за забор.

И тут случилось. Не громко. Не красиво. Не героически. Просто где-то внутри щелкнул рубильник, и вся эта ебучая яблочная промышленность пошла на выпуск коричневой пастилы.

Я сидел на корточках у забора, плакал от облегчения и позора, а куры смотрели на меня с таким уважением, будто я снес первое в жизни яйцо.

Дед вышел на крыльцо, закурил, посмотрел на меня и сказал: -Ну вот. А ты клизмы испугался.

Бабка потом долго ворчала, что яблоки теперь надо прятать выше. Хотя выше был только сам чердак, где я их и нашел.

С тех пор я к сухофруктам отношусь с осторожностью.